Птицы пьют рассвет в росинках первых,

Мне ж заря —

С полуночи разлив.

То ли вновь пошаливают нервы —

День вчера был крут и хлопотлив,

То ли память раннюю побудку

Протрубила в неурочный час:

Нынче снились снова незабудки

И тревожил артналета бас...

 

...Ворот, как ошейник.

Душно.

Душно!

Словно  по пустыне я бреду.

Добела раскалена подушка,

Жжет висок в горячечном бреду.

Солнце на куске шнура повесилось,

Рвет глаза клещами из орбит

Выключите солнце!..

Черным «мессером »

Ночь в окно палатное летит,

Звезды лижут стекла воспаленные...

Явь и сон сплелись над головой.

Память, память — боль неугомонная —

прошлого бессменный часовой!

Ну скажи, зачем уж четверть века —

Если бы такое раз в году?! —

Ты опять, лишь тяжелеют веки,

Кличешь ту далекую беду.

Будто сам иду я погорельцем

По селу, где пепел вместо хат,

А вокруг печные трубы в сердце

Жерлами пожарища чадят,

И в аду,

В том пепельном,

Девчонка,

Чудом уцелевшая в огне,

И поныне, кажется, ко мне

Тянет обгорелые ручонки,

Я клонюсь к ней...

Но в тисках бинтов

Падаю вдруг в пепел сероватый...

И опять, опять из этих снов

Возвращаюсь в чем-то виноватый.

 

Но встают из были этой горькой

Будни туго скрученным жгутом:

По пятам гремят тридцатьчетверки,

Им проход мы пашем животом.

Сколько перенянчили смертей

Руки наши беспросветной ночью?!

А приказ комбата строг и точен:

Танкам  быть на заданной черте!

Та черта – рубеж разведки боем.

Ночь, не засветись,

Не подведи!

И ползут саперы минным полем,

«Если» убирая на пути.

Пальцы замирают у взрывателей —

Ни движения,

Ни вздоха зря!

Сердце на волне миноискателя

Каждый миг сгорает,

Жизнь даря.

Всплеск ракеты...

Небо, дрогнув, пало,

Тяжестью прижало у земли,

Вкус огня и ржавого металла

На всю жизнь сознание прожгли.

Взрыв зари...

И звон...

Надрывный,

Тонкий...

Тень метнулась сквозь багровый дым.

Кто ты?

Кто?..

Остановись, девчонка!

Обожжешься пламенем моим.

Подожди...

Подай воды напиться, —

Мне еще вперед, на рубежи...

Где я?

Где?..

—  Ах, это ты, сестрица!

Танки?

—  Танки все прошли.

Лежи!

Говорят, помянет кто о старом...

Поговорке той скажу в упрек:

Тридцать два нас было...

Санитары

Вынесли живыми только трех.

С нас один для пенсионной книжки

Вряд ли бы собес наштопал стаж.

Трудно нецелованным мальчишкам

В девятнадцать выходить в тираж.

Нет, не книгой, а страницей белой

Жизнь легла под скальпель и под шприц, —

Уж потом я эту книгу делал

Из горящих строчек и страниц.

Был абзац короткий самым страшным

От повтора в клиниках глазных:

Впредь смотреть глазами в день вчерашний,

Сердцем — в каждый настоящий миг.

Время рубцевало раны памяти,

Только сердцу до сих пор претит

Горький мед улыбочки натянутой

И бравады самостийный вид.

 

Говорят, помянет кто о старом...

Нет, не о минувшем — о былом,

Что для нас непреходящим стало,

Мне напомнил канонады гром.

И какой бы мы ни стали силой,

Как сегодня наш ни светел путь,

Не забыть нам: все, что было — было,

И надгробий — не перечеркнуть.

(из сборника В.С.Алёхина «Баллада о бессмертии»)